Едва Брунетти появился из двери гримерной, как женщина, оторвавшись от директора, сделала два стремительных шага вперед.

— Что случилось? — спросила она с сильнейшим акцентом. — Что-то случилось, да?

— Я сожалею, синьорина…— начал Брунетти. Не слушая, она перебила его:

— Что такое с моим мужем?

Несмотря на удивление, Брунетти все-таки догадался шагнуть чуть вправо, заблокировав вход в гримерную.

— Синьора, я прошу меня простить, но было бы лучше, если бы вы туда не входили.

Ну почему они всегда знают заранее, что ты собираешься сказать? В чем тут дело— в интонации, или мы сами неким звериным чутьем по каким-то ноткам в голосе догадываемся, что нам принесли весть о смерти?

Женщина шатнулась вбок, словно от удара, стукнувшись бедром о клавиатуру рояля— какофония звуков заполнила коридор. Чтобы не упасть, она оперлась негнущейся рукой о клавиши, выжав из инструмента еще один режущий ухо аккорд. И, произнеся что-то на языке, которого Брунетти не знал, поднесла ладонь ко рту жестом настолько театральным, что он не мог не быть искренним.

В это мгновение комиссару показалось, что он всю жизнь только этим и занимается — сообщает людям о том, что их любимые умерли или, хуже того, убиты. Его брат Серджо, рентгенолог, носит на лацкане специальный жетон, меняющий цвет при передозировке излучения. Будь у него самого какое-нибудь подобное устройство, регистрирующее горе и боль, оно бы сменило свой цвет уже много лет назад.

Женщина открыла глаза и посмотрела на него.

— Я хочу его видеть.

— Думаю, не стоит, — и в самом деле не стоило.

— Что там произошло? — Она попыталась взять себя в руки, и ей это удалось.

— Полагаю, это яд, — на самом деле он в этом даже не сомневался.

— Его кто-то убил? — Изумление в ее голосе казалось неподдельным. Или очень хорошо разыгранным.

— Мне очень жаль, синьора. Сейчас я не могу дать вам ответа. Вас кто-нибудь сможет проводить домой?