— Разумеется, нет, — ответствовал Экевесте, грациозно опускаясь в свое кресло, успев при этом поддернуть брюки на коленях, дабы не повредить их остро наглаженные стрелки. — Я буду рад вам помочь. Его смерть — колоссальная утрата для всего музыкального мира.

Перед лицом этой сокрушительной пошлости комиссара хватило лишь на немой почтительный кивок, после которого он отважился спросить:

— В котором часу вы сегодня прибыли в театр? Экевесте призадумался:

— Пожалуй, около половины восьмого. Я опоздал. Задержался. Вы меня понимаете? — произнес он с таким выражением, что возникла совершенно отчетливая, картинка; как волей-неволей приходится выскальзывать из смятых простыней и дивных женских объятий

— А почему вы опоздали? — спросил Брунетти, прекрасно понимая, что именно этого-то от него и не ждут, но ведь интересно же— как изменится картинка после вопроса.

— Я ходил стричься, — ответил тенор.

— А не назовете фамилию вашего парикмахера? — вежливо полюбопытствовал Брунетти.

Тенор назвал парикмахерскую всего в нескольких кварталах от театра. Брунетти покосился на Фоллина, тот записал. Пусть завтра проверит.

— А когда вы приехали в театр, вы видели маэстро?

— Нет, нет. Не видел.

— То есть вы не видели его в семь тридцать вечера, когда прибыли в театр?

— Нет. Насколько я помню.

— А вы вообще кого-нибудь видели или говорили с кем-нибудь, когда прибыли?

— Нет. Никого не было.

И не успел Брунетти заметить, что это несколько странно, как Экевесте пояснил:

— Видите ли, я прошел сюда не через служебный вход, а через оркестр.

— Я и не представлял себе, что это можно, — признался Брунетти и стал прикидывать, как оттуда пройти за кулисы.

— Понимаете, — Экевесте опустил взгляд на свои сцепленные пальцы, — вообще-то нельзя, но у меня есть приятель-капельдинер, и меня он пускает, так что я могу и не ходить через служебный подъезд.